Пока США и Израиль отчитываются об уничтожении военной инфраструктуры Ирана, Тегеран перекрыл Ормузский пролив, спровоцировал нефтяной кризис и привел к власти нового рахбара. Эксперт по международной безопасности, старший преподаватель Университета Нархоз Эмин Джаббаров в интервью Диасу Еркинову объясняет, почему точечные удары не сломили режим, как устроена военная машина Исламской Республики и чем конфликт грозит нефтяной инфраструктуре Казахстана, передает inbusiness.kz.
– Эмин, если смотреть на текущую фазу конфликта стратегически, в чем сегодня может измеряться победа США и Израиля над Ираном: в разрушении военной инфраструктуры, смене режима или принуждении Тегерана к новым правилам игры?
– Ни одного из перечисленных мы сейчас не наблюдаем. По инфраструктуре ударили, но иранцы продолжают жить, производить, атаковать ракетами. У них очень хорошо развита наука ракетостроения. Мы видим точечные удары, мы видим, как работают БПЛА Shahed. И Иран ответил именно так, как заявлял в своей доктрине: асимметрично. Они не смогли подавить превосходящие силы противника, но нанесли ответный удар: перекрыли Ормузский пролив, нанесли колоссальный ущерб странам Персидского залива, где находятся американские базы, создали нефтяной кризис в мире и регионе. Поэтому говорить о том, что США и Израиль добились успеха, мне кажется, это слишком поспешный вывод. В интернете был такой мем: американцы поменяли режим талибов на режим Талибан. Здесь похожая история. Пришел сын Али Хаменеи – Моджтаба. Он ставленник КСИР, причем куда более мотивированный, чем отец: в авиаударах погибли его супруга и дети. Его отец хотел договориться – поддержал ядерную сделку с Бараком Обамой. Трамп в первый срок аннулировал эту сделку. Теперь новый рахбар прямо говорит: "Мой папа хотел мирную сделку, а я буду отвечать".
– Можно ли сказать, что в случае Ирана Запад мог недооценить устойчивость государственных институтов и переоценить эффект от точечных ударов по руководству?
– В администрации президента Трампа мало людей, которые реально (антропологически, исторически) понимают Ближний Восток. Вообще, в Америке большая проблема с глубинным изучением тех или иных народов и регионов. У американских международников везде количественный анализ, цифры, они пытаются рационально понять человека. Но человек, как мы знаем, в большинстве своем нерационален.
И уж тем более в администрации Трампа, где эгоцентричные люди хотят красиво срежиссировать победу и успех. Как говорил Майк Тайсон – а его, кстати, цитирует Лоуренс Фридман в своей книге "Стратегия" – "у каждого есть план на бой до первого удара в челюсть".
– Как устроена военная иерархия Ирана? Есть армия, есть КСИР – что за чем стоит?
– Армия унаследовалась от шахского режима: военно-морские силы, сухопутные войска, авиация. КСИР, Корпус стражей исламской революции, больше армии по численности, лучше финансируется и имеет все те же компоненты плюс ПВО. Но главное – КСИР контролирует большую часть экономики Ирана: нефтегазовый и строительный бизнес. Это государство в государстве. У них своя разведка – именно она в свое время называлась "Силы Аль-Кудс" и подчинялась легендарному Касему Сулеймани.
КСИР защищает именно исламский строй. На него большое влияние оказывает рахбар и Совет стражей – 12 человек, которые избирают верховного лидера. Это не просто религиозные деятели – это люди, в руках которых сосредоточена гигантская часть экономики, разведка и вооруженные силы.
Важный исторический нюанс: шах был персидским националистом, нацменьшинства при нем ущемлялись. Исламский режим, напротив, оказался очень инклюзивным – азербайджанцы, арабы из Ахваза, туркмены, армяне, евреи получили квоты в парламенте. Хомейни объединил две идентичности: "Мы потомки царя Кира, но мы также потомки пророка Мухаммеда". Важно также понимать, что рахбар никогда не делил мусульман на шиитов и суннитов. Это сплотило нацменьшинства вокруг режима – и это тоже один из просчетов Запада.
И еще один важный момент, почему страны Персидского залива во многом боятся Иран. Это не просто исламская революция и теократия, это исламская республика. Т. е. они предлагают концепцию не монархии, а политического ислама. Они говорят: "Да, демократия, но исламская". Это посыл монархиям. Поэтому монархии всегда остерегались Ирана, экспорта исламской революции, что надо убрать монархию, надо создать партии. К сведению: в Иране официально зарегистрированы около 290 партий. У них очень богатая политическая жизнь: реформаторы, консерваторы, центристы. У них свои газеты, журналистские расследования друг против друга. Вот что такое Иран.
– Правда ли, что сейчас обороняется преимущественно КСИР, а не армия?
– Скорее всего, у армии нет ни таких полномочий, ни разведывательных возможностей, ни прерогативы принятия решений. Армия – в большей степени символический элемент. Ей отчасти не доверяют именно потому, что она "шахская" по происхождению. Если будет конкретная наземная операция, армию, возможно, привлекут. Но пока все берет на себя КСИР.
Кроме КСИР есть еще Басидж – силы сопротивления. Это вооруженное ополчение, которое проходит боевую и идеологическую подготовку с 12-13 лет: школьники, студенты, обычные граждане. Басидж заявлял, что при необходимости может собрать до 20 миллионов человек. Это что-то вроде тотальной территориальной обороны. Чем больше разговоров о возможном наземном вторжении, тем больше иранцы сплачиваются и готовятся.
– Реалистична ли смена власти в Иране извне, без наземной операции и без внутренней организованной оппозиции?
– Очень сложно. Да, в Иране были протесты – в поддержку реформаторов, против конкретного президента, против полиции нравов. Но все это – в рамках исламской революции. Никто не выходил с требованием убрать рахбара или распустить Совет стражей. Даже самые активные протестующие оставались в логике "мы хотим реформ внутри системы".
Была ставка на "Моджахедин-э-Халк" – группировку, которая стояла у истоков исламской революции, но потом поссорилась с Хомейни и воевала на стороне Саддама Хусейна против иранцев. Иранцы это запомнили. Ни шах, ни моджахеды не получили народной поддержки.
Если бы я был на месте США и Европы и хотел поменять режим – я бы либерализовал экономику, снял санкции. Люди начали бы торговать, богатеть, хотели бы большего. Как сделал в свое время Барак Обама. Как выглядит классика французской революции? Буржуазия платит рабочему классу, чтобы те свергли аристократов. У этого среднего класса появились бы деньги, появились связи, устали бы от исламского режима, заплатили рабочему классу, свергли бы режим. Вместо этого – все больше санкций, страна все больше закрывалась. Режим только укрепился.
– Если военные объекты значительно поражены, а политической капитуляции нет – что дальше?
– Представьте сорокамиллионный Афганистан – сколько американцы триллионов долларов потратили, ничего не добились. Теперь представьте девяностомиллионный Иран с куда более сильной армией. Трамп при всем этом в своей повестке постоянно говорил, что хочет закончить войны, а не начать новые. Я не думаю, что масштабная наземная кампания реальна в нынешних условиях.
Скорее всего, обе стороны объявят себя победителями – как это было после войны Судного дня 1973 года, когда и арабы, и Израиль заявили о своей победе. Новый рахбар скажет: "Мы победили". Трамп скажет: "Мы тоже победили. Разбомбили все объекты". Один нюанс: у американцев практически закончились GBU (противобункерная авиационная бомба. – Прим. ред.) – глубоко проникающие бомбы, которых уже почти нет в запасе. Производство нового запаса займет полгода-год. За это время иранцы что-то предпримут – спрячут, переместят или даже проведут ядерные испытания на территории союзников.
– Могут ли иранские ракеты угрожать Казахстану и нефтяной инфраструктуре на Каспии?
– Такой вариант эскалации я не исключаю. Казахстан и Азербайджан – основные экспортеры нефти в Израиль. В обеих странах присутствуют американские, британские и европейские компании. Новый рахбар мотивирован личной вендеттой. Но есть важный нюанс. Пока базы КСИР и ракетные комплексы сосредоточены в сторону Персидского залива – они не видят вероятного противника на Каспии. Но это не значит, что ситуация не изменится.
Мы должны думать о защите от дронов – подводных, надводных и воздушных – и от баллистических ракет. Нам нужна региональная система опознавания и противодействия, которая охватила бы Казахстан, Азербайджан, Туркменистан. Об этом надо было думать еще с 2022 года. Формат C5+1, теперь уже C6, – это платформа, в рамках которой стоит выстраивать такое сотрудничество.
– Вступили ли мы в эпоху, когда даже технологически сильнейшие армии не могут рассчитывать на быструю победу?
– Абсолютно. Классический пример – Афганистан. Мощнейшее государство мира со всеми своими возможностями было изнурено партизанской войной. Иран показывает то же самое: один иранский Shahed стоит около 5 тысяч долларов, а ракета Patriot, которой его сбивают, – миллион долларов. Изначальная иранская стратегия – дешевые дроны, баллистические ракеты и массовое ополчение – себя оправдала.
Еще одна интересная концепция: Иран объявил о 31 независимом командном пункте, действия которых не контролируются напрямую президентом или рахбаром. Это прямой ответ на американскую тактику ликвидации командиров – убьешь одного из 31, система не рухнет. Конечно, это несет свои риски децентрализации, но в нынешней ситуации, когда КСИР идеологически сплочен, эта тактика работает.
– Есть ли у США и Израиля реалистичный путь к заявленным целям или конфликт уже вошел в фазу поиска выхода без потери лица?
– Думаю, и США, и Израиль сейчас думают больше о том, как сохранить лицо. В то время как для иранцев эта война стала поводом сплотиться вокруг нынешнего руководства. Все попытки использовать азербайджанцев, сыграть на пантюркизме, поднять курдов провалились. Протестов, способных поколебать режим, не предвидится.
Израиль и Америка нанесли больший материальный ущерб. Но Иран, учитывая все свои ограниченные возможности, сумел нанести серьезный имиджевый ущерб и им, и региональным монархиям. В следующий раз арабские страны будут куда осторожнее в вопросе, стоит ли начинать новую войну с Ираном. Ведь именно они пострадали больше всех.
Читайте по теме:
США и Израиль не могут победить Иран? Объясняем о войне, КСИР и рисках для Казахстана
