Мировая экономика остается в зоне турбулентности: цены на энергоресурсы растут, логистика поставок испытывает давление, а перспективы остаются неопределенными. В этих условиях Казахстан продолжает курс на либерализацию экономики и налогово-бюджетные реформы. Одним из ключевых институтов, от которого во многом зависит макроэкономическая стабильность, остается Национальный банк.
Его глава Тимур Сулейменов в интервью Atameken Business объяснил, почему рекордные цены на нефть могут обернуться рисками, а не преимуществом для страны. По его словам, несмотря на замедление инфляции, "расслабляться нельзя", а перспектива снижения базовой ставки остается неопределенной и зависит от целого ряда факторов. Также он затронул проблему закредитованности населения, новые ограничения на потребительские кредиты, а также вопросы курса тенге, инвестиций и трансформации финансовой системы.
– Тимур Муратович, добрый день! Начать интервью хотелось бы с вопросов об инфляции, о решениях Национального банка и их влиянии на сдерживание инфляции. На последнем брифинге по базовой ставке Вы говорили, что Нацбанк рассмотрит возможность ее снижения во втором полугодии. Однако в условиях текущей геополитической ситуации насколько правильно будет снижение базовой ставки, на Ваш взгляд?
– Безусловно, мы живем в нестабильное, волатильное с геополитической точки зрения время. У нас много факторов во внешнем мире, над которыми мы не имеем контроля. В такой ситуации ясно, что давать обязательные к исполнению расчеты или прогнозы очень сложно. Когда мы принимали решение комитета и проводили соответствующий пресс-брифинг, ситуация на Ближнем Востоке была не такой напряженной, как сейчас.
Поэтому, конечно, вопрос ваш очень правильный и уместный. Есть целый ряд факторов как внутренних, так и внешних, которые, конечно, влияют на динамику инфляции. В первую очередь, хотелось сказать, что есть определенный, такой уже наметившийся позитив. Инфляция с пиковых значений (стала) ближе к 13-12,9/12,7. Сейчас она у нас на уровне 11% ровно. И что хорошо, не только годовая инфляция, то есть инфляция не в годовом исчислении, а в месячном.
Годовая инфляция – это инфляция за предыдущие 12 месяцев. Они уже давным-давно прошли, и они, понятно, для картинки нужны, для сравнения. Но тем не менее месячная инфляция тоже важна. Она показывает и динамику роста или замедления цен в прошедшем месяце. Поэтому у нас очень хороший позитивный сигнал, что инфляция с 1,1-месячной снизилась до 0,6-месячной инфляции в марте. Это совокупность, понятно, мер денежно-кредитной политики, совокупность мер правительства, которые принимались вместе с местными исполнительными органами с точки зрения насыщения продовольственных рынков, моратория на рост цен по ГСМ и ЖКХ тарифам. Так что эти меры дают нам определенный позитив. Но расслабляться нельзя.
Есть факторы во внешней среде. Это, безусловно, цена на нефть. Пока в моменте понятно, для нас это хорошо, потому что мы нефтеэкспортирующая страна. Более 50% у нас в экспорте – экспортные доходы от нефти. Поэтому чем больше мы получаем, тем лучше. Это влияет также и на курс. Но, если это будет надолго, мы увидим, что мировые центральные банки начнут поднимать ставки в ответ на рост инфляции. Потому что не всем же так повезло, что они являются нефтепроизводящей и нефтеэкспортирующей страной.
Абсолютное большинство стран, к сожалению, когда цена на нефть растет, у них растет все, начиная от бензина на заправках, заканчивая производством на различных нефтехимических и газохимических заводах, потому что в каждом практически компоненте есть нефть. Поэтому это комплекс вопросов, которые требуют очень внимательного мониторинга и, понятно, оценки. Ближайшее заседание у нас 26-го. Я очень надеюсь, что наметившиеся паузы в боевых действиях или переговоры при посредничестве Пакистана дадут какую-то ясность. Остановится горячая фаза, откроется сам пролив, и постепенно начнется нормализация.
– Вы отметили, что инфляция снижается, активно снижается – год к году и месяц к месяцу, но есть ли риски разворота в таком случае? И могут ли цены вновь повыситься? Что может повлиять на рост цен?
– Разобьем на внешний и внутренний контуры. Внутренний контур, конечно же, если мы дадим рестарт тарифной реформе – опять на уровне 25-30% в год, ну, конечно же, это быстро размоет все наши усилия по сдерживанию цен. Если чересчур сильно либерализуем рынок ГСМ, то есть дадим бензину расти какими-то тоже двузначными темпами. Это тоже может сильно отразиться через первичный и вторичный эффекты, потому что ГСМ у нас много где сидит. В нашей огромной стране транспортная составляющая очень высокая.
Потом бензин — это не только бензин, это дизель, а он используется начиная от тяжелых самосвалов, которые работают на карьерах, заканчивая нашими поездами, на которых мы ездим, на которых транспортируется грузы через нашу огромную страну. Поэтому вторичные эффекты у ГСМ очень высокие. Поэтому, если мы к этому подойдем неаккуратно и начнем очень сильно и резко повышать тарифы, конечно же, это является фактором риска.
Мы с коллегами из правительства, в принципе, это достаточно подробно проговаривали, они это знают не хуже и даже лучше, чем мы. Поэтому те решения, которые сейчас они принимают о поэтапном возобновлении роста тарифов и цен на ГСМ, будут сдержанными и сбалансированными. Повторюсь, задача снизить инфляцию до однозначных уровней в этом году поставлена президентом и перед правительством, и перед Нацбанком. То есть мы оба несем за это ответственность. Коллеги хорошо это понимают, и здесь мы достаточно плотно в тандеме работаем с правительством.
– А внешние факторы в таком случае?
– Теперь внешний фактор. Я, наверное, в первой части своего ответа говорил, что если глобальная инфляция в силу того, что 20% нефти и значительная доля газа сейчас заперта в Персидском заливе, соответственно, это влияет на энергоносители, на перелеты самолетами, на туризм, на нефтехимическую промышленность, на целлюлозную промышленность и так далее. Также производство гелия, которой в огромном количестве производится и заперто в Катаре.
Если цены начнут расти поэтапно, понятно, через импорт мы будем тоже ощущать. Но здесь я не стал бы сильно волноваться, потому что все равно это длительный этап. Это не так, что это мгновенно переложится на цены, потому что есть старые запасы, все равно, если рынки конкурентные, будет сохраняться конкуренция, и так далее. Второй фактор – это если в ответ на рост цен в своих странах
Центральные банки начнут поднимать ставки, потому что с инфляцией борются обычно путем ужесточения денежно-кредитной политики. Это значит, что их денежные инструменты, их рынки станут более привлекательными для инвесторов. И мы можем увидеть больше интереса к этим инструментам. И снизившийся интерес портфельных инвесторов к Казахстану. Это необходимо иметь в виду.
И когда вы спрашиваете, точно ли будет правильным решением понизить базовую ставку во втором полугодии, конечно, нет. Нельзя дать однозначного ответа. Мы должны посмотреть, что будет происходить во внешней среде и во внутренней.
– А как отражается мировая продовольственная инфляция на нас в целом? Потому что, насколько я знаю, мы находимся на восьмом месте по продовольственной инфляции.
– Как видите, Казахстан является достаточно открытым к трансферту технологий, привлечению инвестиций. Вовлеченность, включенность в мировой оборот заставляет нас в некоторых случаях, когда мировые цены растут, наши производители идут за этой ценой. То есть он будет подтягивать либо внутренние цены к мировым, либо же пытаться экспортировать всю продукцию, потому что там они будут получать больше дохода. Поэтому эта палка о двух концах.
Безусловно, открытость экономики и вовлеченность очень важна, потому что при рынке 21 миллион нам без экспорта точно не развить и не диверсифицировать экономику. Но продовольствие глобально, то есть по некоторым, понятно, мы самообеспечены, по абсолютному большинству, наверное, мы самообеспечены, но на них влияют ценовые эффекты. По некоторым [позициям] у нас нет самообеспеченности, там влияет эффект предложения: есть этот продукт в Казахстане или нет, можем ли мы импортировать или нет. Как вы знаете, значительный импорт продовольствия у нас из стран ЕврАзЭС, в частности из России, Беларуси, Кыргызстана, поэтому там для нас валютные эффекты менее выражены, там не через доллар торгуем. С Россией, допустим, у нас 90% мы торгуем в местных валютах – в рубле преимущественно, но и в тенге тоже. Поэтому там курсовые изменения к доллару менее выражены.
Но надо держать ухо востро, как говорится, и развивать собственное производство, чтобы меньше зависеть от валютных курсов, от решений центральных банков других стран. Чем больше мы производим здесь, тем больше наша экономика самодостаточна и, соответственно, защищена от внешних шоков.
– Говоря об инфляции, еще в одном из последних докладов Вы подняли проблему плоской кривой доходности. Минфин также получает кредиты на долгую и на короткую дистанцию, одинаково по высокой ставке. Почему это так? Почему долгосрочные процентные ставки не снижаются?
– Одним словом — из-за инфляции. Мы должны понимать, что в Казахстане она до сих пор остается достаточно высокой. Когда инвестор — тот, кто покупает государственные ценные бумаги Минфина, — верит, что в долгосрочной перспективе мы справимся с инфляцией и она снизится, условно, до 5-7%, тогда и базовая ставка будет около 10%. В этом случае доходность, которую предлагает минфин — условно 11,5-12% на срок 3-5 лет, выглядит привлекательной.
Если инвестор в этом убежден, он будет покупать бумаги. Но если он видит, что в стране сохраняется множество проинфляционных факторов, и не верит в способность снизить инфляцию, он будет требовать более высокую премию за риск. Размещаясь под 15%, скажет, что я не верю – у вас все равно будет высокая инфляция, соответственно, будет высокая базовая ставка, соответственно, 15% не покрывают мои инфляционные риски. Если хотите, чтобы я вложился, давайте мне минимум 16%.
Поэтому задача и минфина, и Национального банка – обеспечить, чтобы инвесторы понимали, что мы с инфляцией справимся и те доходности, которые сейчас минфин на трехлетки, пятилетки, семилетки получает, они гораздо ниже.
Сейчас доверия стало больше, после того как мы работу с правительством свою построили, наверное, [действуя] другим образом. В частности, создали офис по управлению государственным долгом. Помните, это была большая инициатива. В конце прошлого года мы создали. Теперь мы более внятно и четко позиционируем свои ценные бумаги и с макроэкономической точки зрения, и с точки зрения рынка, и с точки зрения конкретных инвесторов. То есть коммуникация с инвесторами и со стороны минфина, и со стороны Нацбанка – она совместная.
Мы вместе ездим на road show, вместе показываем все наши плюсы, показываем, что в результате слаженных действий инфляция будет снижена, соответственно, доходности будут более низкими. Поэтому покупайте сейчас, пока не стало еще дешевле. Так что эта работа ведется. Результаты уже есть. Мы видим, что на длинном конце, на период три и более, ну это не длинные на самом деле, но как бы три и более, назовем так, доходности снижаются.
– Вы упомянули координацию действий Нацбанка и правительства. А как сейчас происходят изменения или пересматривается программа совместных действий с учетом геополитической ситуации? Есть ли уже какие-то планы, может быть, изменения?
– Геополитическая ситуация с точки зрения ее влияния на Казахстан, она, понятно, в большей степени не про инфляцию, она, мне кажется, основной эффект может быть через фискальный эффект. Это изменение цен на нефть. Самый прямой и быстрый – это изменение цен на нефть. Пока он для нас положительный.
Нам самое важное не поверить, что цена [за баррель нефти] 100 плюс будет на годы вперед. Потому что, как только мы в это поверим, мы сразу захотим нарастить бюджетные расходы. Впрячься во что-то, что в среднесрочном периоде мы потянуть не сможем, потому что цены вернутся к своему какому-то рыночному эквилибриуму. Поэтому нам важно здесь очень спокойно, четко, последовательно выполнять тот республиканский бюджет, который у нас есть.
Обеспечивать [расходы], не увеличивать объем трансфертов из Национального фонда, и тогда макрофискальная и в целом макроэкономическая стабильность у нас будет. А на предмет каких-то других шоков – основная самая главная функция ЗВР, которые в Нацбанке сейчас составляют где-то 71-72 миллиарда долларов. Она как раз абсорбирует шоки. Если будут какие-то совсем сложные времена – у нас и в ЗВР, и в Национальном фонде накоплена очень большая подушка безопасности.
– Говоря о подушке, Вы рассказали, что ЗВР – 72 миллиарда долларов. В Нацфонде у нас сейчас сколько?
– 64 миллиарда долларов где-то.
– То есть ЗВР уже превышает показатель Нацфонда?
– Да, ЗВР превышает показатель Нацфонда, потому что ЗВР мы не тратим и не можем тратить. Национальный фонд, как вы знаете, у него есть функция накопительная и функция стабилизационная. Стабилизационная – это значит, то есть, что недостающую часть государственных доходов правительство берет через гарантированный и иногда через целевой трансферт из Национального фонда. То есть там траты происходят.
ЗВР мы не тратим. ЗВР мы можем тратить только на валютные интервенции. Валютные интервенции нам пока объемно не приходится проводить. В прошлом году мы провели на 126 миллионов. Там был резкий спекуляционный скачок в июле, но мы очень быстро его потушили и стабилизировали. Поэтому мы не тратим золотовалютные резервы, поэтому они в режиме накопления. То есть мы золото покупаем, продолжаем покупать золото и физические объемы, плюс цена на золото дает нам солидный запас прочности.
– В таком случае какие планы касательно высокой доли золота в резервах? Есть ли в планах в дальнейшем что-то, кроме накопительной функции?
– Если честно, наверное, этим вопросом задаются практически все центральные банки мира. Потому что в период ну уже достаточно долгой нестабильности, особенно с учетом прошлого года, когда где-то там обострились, где-то начались торговые противоречия, где-то прям торговые войны. Понятно, что все центральные банкиры начали искать актив, который обеспечил бы стабильность и сбережение национальных резервов. И таким активом выступило золото. Потому что доллар, к сожалению, или не знаю, как к этому относиться, начал терять статус [резервного актива]. Поэтому банкиры начали вкладывать в золото больше. Но, естественно, при одном и том же объеме производства глобальном мы увидели достаточно уверенный рост.
Это вызвало то, что сейчас доля золота в активах центральных банков практически на историческом максимуме. У нас она уже выше 70%. Но мы не можем иметь все золотовалютные резервы в золоте. Золото – оно при всей его прекрасной природе и его стабильности не приносит дохода. У него нет процентных платежей. И оно не такое ликвидное. Крупные объемы золота продать не так просто, как кажется.
Поэтому должен быть очень правильный микс, очень правильная структура золотовалютных резервов для того, чтобы обеспечить и сберегательную, и стабилизационную. Чтобы у нас была ликвидная часть резервов, чтобы если где-то нужно было нам именно деньгами, кешем либо высоколиквидными инструментами ситуацию изменить, чтобы они у нас были, а не золото, продавать где-то на рынке и бегать.
Поэтому правильный микс – это тоже непростая задача. То, что казалось нам ранее, вот у нас раньше было до всех этих обострений где-то в 2023 году, насколько я помню, мы приняли решение, что мы будем на тот момент, у нас где-то было 65% золота в резервах, мы приняли решение, что будем постепенно доводить до 50%, с тем чтобы 50% было более инвестиционно привлекательно, приносило нам доход, было ликвидным и так далее.
Но потом наступил 2024 год, а потом и 25-й, когда были обострения. И в итоге сейчас у нас микс совершенно иной. Наоборот, у нас с предыдущих 65% мы сейчас вышли на 70-75% — это, наверное, золото в ЗВР. Так что этот микс мы будем искать. Конечно, рано или поздно нам придется диверсифицироваться и вкладываться в другие инструменты.
– А ситуация с нефтью принесла какие-то, может быть, дивиденды, доходы. Понятное дело, то, что цена на нефть растет в связи с геополитической ситуацией. Ормузский кризис тот же самый… Принесло ли это доходы в Национальный фонд?
– Наоборот, мы даже видим чуть больше рисков, потому что в целом, ну скажем так, пока эта угроза глобального или даже какого-то регионального энергетического кризиса, она для рынков ценных бумаг ничего хорошего не принесет.
Ясно, что Национальный фонд у нас вложен в ценные бумаги развитых и развивающихся государств. И чем хуже фондовые индексы этих государств будут вести себя, естественно, это будет влиять, может повлиять негативно и на наше управление.
Поэтому глобальная нестабильность, энергетические кризисы, торговые войны. То есть то, что влияет на фондовые биржи на рынке ценных бумаг, – это риски, да. Поэтому еще раз, наверное, хотелось бы подчеркнуть: надеемся на скорейшее разрешение этого вопроса.
– Недавно генеральный директор BlackRock Ларри Финк заявил, что в случае повышения цен на нефть до 150 долларов за баррель мир ждет глобальная рецессия. Согласны ли Вы с ним?
– Ясно, что, наверное, когда у нас в последний раз такого уровня цены были, они были в конце нулевых. Помните, потом приближались к этим уровням, где-то в 2022 году у нас что было – 110, 120 и так далее. И тогда мир в рецессию не ушел. Тем более 150 долларов в 2009 году – это совсем другие 150 долларов в 2026-м, потому что долларовая инфляция тоже достаточно высокая была в этот период.
Поэтому мне трудно спорить с такими мастодонтами, понятно, мне не хотелось бы, но будет ли рецессия или нет – трудно сказать. Плюс еще один фактор, который отличает сегодняшнюю ситуацию от той, – наверное, так называемый energy mix, то есть набор источников энергии поменялся.
На тот момент, когда были такие цены, возобновляемые источники энергии практически не существовали. Но они были: как маржинальная, небольшая составляющая энергетического рынка. Сейчас, это если взять Китай, Евросоюз и другие государства, это значимый объем производства электроэнергии в мире.
Поэтому мир в целом стал менее зависим от нефти. Она все еще главный источник энергии, но ее удельная зависимость стала менее выраженной. Поэтому мне очень хотелось бы, чтобы наши коллеги финансисты ошибались.
Но еще больше мне хотелось бы, чтобы мы просто до этих 150 не дошли. То есть Казахстану было бы, наверное, хорошо, и с точки зрения долгосрочных ценностей, с точки зрения долгосрочного планирования наших фискальных возможностей, экономических возможностей, чтобы нефть была в районе 80.
– Подождите, но 150 долларов за баррель – это же хорошо. При 150 долларах за баррель тенге укрепится тоже. Мы будем жить хорошо.
– Мы сейчас можем уйти в очень долгую макроэкономическую дискуссию. Нужен ли нам столь сильный большой фискальный импульс от дополнительных поступлений сверхдоходов? Скажем так, мы же их никак не заработали. Тот объем нефти, который у нас под землей есть, он не меняется. Он когда-то сложился миллиарды лет назад, миллионы лет, и он не меняется. И от того, что по тем или иным причинам она вдруг становится дороже в полтора или в два раза, это не делает нашу экономику более энерговооруженной, технологически развитой. Наоборот, это может нас застопорить в вопросах диверсификации, в вопросах технологического развития, цифровизации и так далее.
Когда у тебя много ресурсов, которые ты сам не заработал, но которые можешь продать в два раза дороже, это для многих стран становится так называемым ресурсным проклятием. Такая ситуация зачастую ведет к избыточным расходам и откладыванию необходимых проектов, требующих сложной трансформации экономики.
Я это видел, как экономист. Соответственно, я видел, как у нас цены были и 40, и 70, и 80, и как они потом стремительно с 80, и 90, 100 дошли до 145, почти до 150. И потом что с ними происходило. То есть лучше иметь нормальные адекватные цены на нефть, скажем так, справедливые цены на нефть, долгосрочные, которые помогут нам построить свою экономику, бюджет, построить все остальные экономические, макроэкономические параметры к этому уровню цен и двигаться дальше.
Да, это важная, наверное, наиважнейшая отрасль нашей экономики, но она не должна быть всепоглощающей. Иначе диверсификации нам не видать. Век нефти, как бы мы ни крутили, он все равно конечен. Поэтому нам важно время не потерять и диверсифицировать, подготовить свою экономику, подготовить кадры.
– Есть же пример арабских стран взять, хотя бы Саудовскую Аравию. Да, к 2030 году они уже разработали план действий, в котором они будут отходить от нефтяной иглы. И сейчас же Казахстан тоже может использовать эти деньги, чтобы диверсифицировать экономику?
– Мы не должны использовать фискальные деньги для диверсификации экономики. Это главный, наверное, вопрос, опять же, макроэкономической политики. Если мы строим рыночную экономику, экономика должна строиться не государством, экономика должна строиться рынком. Государство должно создавать условия, обеспечивать базовую инфраструктуру, правила игры – то есть что контракты исполняются, суды работают, регуляторика не чрезмерная, налоговое администрирование бесшовное и прочее. Но выстраивать отрасли государство ни в одной стране не умеет.
Может быть, есть редкие исключения, но в последние десятилетия мы их не видели. Поэтому это принципиальнейший вопрос. На мой взгляд, на него давно дан ответ уже и теорией, и более того внутри страны у нас есть указ о либерализации, (указ. – Прим.) президента, где он четко сказал, что мы строим рыночную экономику. Рынок должен работать, должны быть рыночные проекты, а не те, которые тот или иной чиновник считает: "А вот это хороший проект, давайте его профинансируем".
Рынок определит, если проект "летает", значит, он нужен. Если он не "летает", значит, это не наше конкурентное преимущество, мы его не можем поднять и, соответственно, этим заниматься лучше не надо. То есть если ты не двухметровый атлет, то в баскетболе в NBA тебе делать нечего. Но зато ты можешь пойти заниматься боксом, тяжелой атлетикой, либо борьбой – то, что у нас получается. Так что нужно искать свои ниши, я к этому, наверное, веду речь. У каждой страны есть страновые конкурентные преимущества, отраслевые конкурентные преимущества. Надо их преумножать и браться за то, что мы можем подтянуть.
– Говоря о баскетболе, все-таки Стефен Карри с Вами поспорит в этом. Можно быть и метр восемьдесят и преуспеть в этом виде спорта.
– Есть, конечно, уникумы, да.
– Самый главный вопрос сейчас – это как раз таки курс тенге. В последнее время он заметно укрепился, более 10%, по последним данным. И это выглядит хорошо, но какие риски есть для казахстанцев и, наверное, большинство рисков для как раз-таки экспортеров товаров?
– Я не хотел бы называть его вопросом номер один, главным вопросом, потому что для нас, безусловно, главный вопрос – инфляция. Курс – это составляющая инфляции. Но тем не менее мы живем в стране с не торгово-посреднической экономикой, а экономикой, которая сильно уже дедолларизировалась. И экономика, и финансовая система у нас дедолларизировалась. Мы много чего производим сами. С точки зрения сбережений у нас тенговые депозиты занимают абсолютное большинство в депозитах.
Так что курс доллара у нас зачастую, особенно на бытовом уровне, почему-то воспринимается как здоровье либо нездоровье экономики. Так быть не должно. Нужно смотреть на экономические показатели, нужно смотреть на уровень инфляции и так далее. Дедолларизация должна произойти и в финансах, и в производстве, и в головах. Извиняюсь, наверное, за такое вступление, потому что многие считают, что курс – это главное.
– Но для потребителя, для рядового казахстанца, он же смотрит на курс тенге, он же смотрит на курс доллара. Если курс опустился или, наоборот, подрос, значит, сразу же изменится цена на товар. Значит, это будет бить по карману населения...
– Понятно. Я понимаю, что есть у нас, наверное, много людей, которые на зарубежных маркетплейсах покупают где-нибудь с Temu, либо с Amazon-а, либо еще откуда-то. Многие, я знаю людей, которые покупают все, от лекарств до футболок и носков, на этих маркетплейсах. Наверное, с этой точки зрения человеку простому в быту смотреть за курсом тенге интересно.
Остальным, наверное, кто покупает, как и все остальные, в торговых центрах и так далее, им курс, наверное, напрямую связать курс с ценой футболки в магазине или на базаре тяжело. Там есть не только курсовые (аспекты), сколько себестоимость, транспортные расходы и прочее. И более того, мы производим многое сами. Мы не должны на курс доллара смотреть и молиться – это неправильно.
Теперь что с ним будет происходить? Он, рыночный курс у нас, выступает автоматическим стабилизатором. Он укрепился, потому что он рыночный. Из-за того, что не мы его устанавливаем и никто, ни один государственный орган, а его устанавливают силы рынка. То есть сейчас основной фактор (...), понятно, что при стоимости, при ценах на нефть, которые растут, они начали уже (...), валютная выручка поступать на рынок. Понятно, что это не сразу происходит. То есть контракты нефтяные, они не на неделю и не на каждый день (...), то есть там как минимум месяц-полтора лага есть. Но уже эти высокие цены проникают в валютную выручку, в дополнительное предложение валюты на рынке. И это первое.
Второе, у нас I квартал всегда такой период раскачки. Особенно с точки зрения ресурсов государственных и квазигосударственных органов. То есть у них у всех есть инвестиционные программы, но из-за бюджетного законодательства, закупочного законодательства эти деньги доходят до конкретных администраторов, они доходят уже позднее. Наверное, во II квартале активное освоение. Поэтому в I квартале спрос на валюту ниже. То есть просто не так много проектов, на которые валюта необходима.
И третий фактор – это исходя из того, что у нас стабильная макроэкономическая ситуация, у нас высокие страновые суверенные рейтинги, мы видим дополнительный приток портфельных инвестиций в тенговые бумаги.
– А сколько они сейчас составляют?
– Они составляют у нас 4,7-4,8 млрд долларов.
– В ноябре прошлого года мы записывали интервью с Вашим советником Нурбулатом Мукановым, где он сказал, что они, инвестиции, составляли примерно 3 млрд.
– Так точно. Они у нас выросли. Они у нас растут. Это еще раз говорит о том, что нам как юрисдикции доверяют. То есть это портфельные инвестиции, их необходимо понимать именно так. Мне тоже не совсем, наверное, импонируют позиции, когда говорят "кэрри-трейд", "спекулянты" и так далее. То есть в числе банков, которые инвестировали, нарастили свои портфели, свои портфельные инвестиции в Казахстан, (это. – Прим.) ЕББР, Citi, Goldman, JP Morgan – все крупнейшие финансовые институты, а не какие-то неведомые спекулянты.
Поэтому любая инвестиция в экономику либо в финансы страны – это хорошо. Я помню прекрасно в этот же период прошлого года, когда минфин размещался, когда размещал свои бумаги, мы выкупали 96% (от выпуска. – Прим.) в ЕНПФ, который под управлением Нацбанка. Нам приходилось выкупать полностью весь выпуск минфина, потому что не было инвесторов, то есть никто не хотел покупать эти бумаги.
– А какова сейчас ситуация?
– Сейчас мы процентов 12, наверное (...). Можно посмотреть последние выпуски, сколько мы там покупаем: процентов 12-10 покупает ЕНПФ, все остальное забирает рынок – либо отечественный, либо внешний. И на что это повлияло? Это очень хорошо повлияло на снижение доходности. Когда у тебя есть спрос на твои бумаги, ты вправе снижать цену, то есть ты вместо 16% можешь давать 15%.
Аукционы показали, что координация работы, координация монетарной и фискальной политики, и координация не только на бумаге, а вот через офис по управлению долгом. Люди все друг друга знают, они знают моего зама, они знают зама министра финансов, всех директоров, мы знаем, соответственно, людей, которые вот в этих банках занимаются размещением. Когда они видят, что мы начали работать рука об руку, плотно, четко, ежедневно и, самое главное, что у нас есть жесткая политическая поддержка со стороны президента, они реально увидели, что дополнительный плюс в макростабильности страны обеспечен, поэтому в эту страну можно вкладываться и не просить большого дополнительного риска премиума.
– Не означает ли это, что личные взаимоотношения между условно Вашими замами или Вами, министром финансов и другими частными игроками являются одним из главных факторов как раз-таки того, что это влияет?
– Человеческие и профессиональные качества любого сотрудника, они крайне важны на любом уровне, безусловно. Везде так, то есть, если у тебя сидит профессионал и он работает с другим профессионалом, и они вместе разговаривают с третьим профессионалом, эту работу сделают гораздо легче, быстрее, четче, профессиональней. Если будут другие люди, проверьте то, что они работают и делают четко. Это экономит миллиарды, на каждом выпуске условно 25 базисных пунктов больше переплати, с учетом того, сколько мы выпускаем как страна, на какие сроки, это миллиарды и миллиарды.
Здесь нужно это понимать, вот я хотел бы, наверное, тоже, пользуясь случаем, об этом рассказать. Хорошо, что вы этот вопрос задали. Это прямая и четко выраженная эффективная работа, она выражается в конкретном снижении стоимости государственного долга, и выражается миллиардами тенге.
– Вы упомянули о портфеле ЕНПФ. Насколько текущая инвестиционная стратегия Единого национального пенсионного фонда обеспечивает рост и сохранение пенсионных накоплений казахстанцев?
– Мы, в принципе, удовлетворены стратегией, но не довольны до конца, поэтому стратегию мы вот с 2026 года меняем, мы делаем чуть-чуть более прогрессивной. То есть мы там создаем портфель альтернативных инвестиций, как вы знаете, альтернативные инвестиции, там понятно, выше риск, но и выше прибыльность.
Мы меняем микс, снижаем объем долговых инструментов, облигаций и повышаем объем акций. То есть задача изменить стратегическую локацию и получать большую доходность. В целом нельзя, наверное, говорить, что это суперрезультат, но с 2013 года, с момента создания ЕНПФ, накопленная доходность около 200%, накопленная инфляция 188%, то есть где-то на 12% накопленная доходность бьет накопленную инфляцию. Понятно, нужно двигаться дальше, нам хочется, чтобы она покрывала на 20-30%, так что, да, хороший вопрос, мы структуру меняем и ЕНПФ, и будем здесь более активно занимать позицию.
– Но, если посмотреть на структуру портфеля ЕНПФ, львиную долю занимают государственные ценные бумаги минфина, может быть, стоит инвестировать в более доходные активы, даже если они более рисковые?
– Базово я согласен, когда с 90% до 12-15% мы снизили уровень участия ЕНПФ, это говорит, что у нас появился ресурс и резервы инвестировать куда-то помимо ГЦБ Минфина. Это правильный вопрос, и хорошо, что совместная работа сделала ГЦБ привлекательными не только для нас, что не только мы туда вкладываемся, а для всех. Мы можем поискать в другом и географически, и секторально, и по видам бумаг посмотреть, чтобы обеспечить общий рост активов.
– Но если вы будете вкладываться в высоколиквидные, но в то же время высокорисковые активы, не получится ли ситуация, как с Норвежским фондом начала 2020-х годов, когда они буквально годовую выручку потеряли уже в следующем году?
– Здесь, как обычно, risk and reward, чем выше риск, тем больше вознаграждение и наоборот, и это искусство управляющего. Здесь нужно будет смотреть очень аккуратно. Я, допустим, прекрасно понимаю, что многие, начиная от нас самих, как будущих пенсионеров, депутатский корпус, эксперты и так далее, смотрят за ЕНПФ достаточно внимательно, поэтому здесь нужно обеспечить очень сложную задачу, одновременно чтобы и доходность была высокая, но при этом чтобы риск был маленький. Но будем работать, да.
– Как это сделать?
– Для этого и есть инвестиционное управление, для этого есть у нас очень высококлассные специалисты, которые этим занимаются на каждодневной основе.
– Но риски есть, и у нас сейчас население достаточно нетолерантно в плане финансовых действий со стороны Нацбанка, правительства и так далее. Учитываете ли это?
– Мы, конечно, это понимаем, мы время от времени слышим, есть какие-то давным-давно списанные темы типа Азербайджанского банка, время от времени поднимается вопрос инвестиций и ЕНПФ в акции Air Аstana на IPO, то есть мы понимаем внимание общества в целом к этому вопросу, но здесь нужно просто с цифрами в руках смотреть. То есть если мы приносим доход, может быть, не суперогромный. Мы приносим доход, прирост активов и, соответственно, замещение дохода при выходе на пенсию, значит, работа идет неплохо.
Скачки рыночные, любые инструменты, которые связаны с рынком, они будут подвержены движениям, то есть вверх – рынок будет идти вверх, рынок вниз – будет вниз, подвержены переоценке, валютной переоценке, то есть этого не избежать. То есть если вы хотите зарабатывать на рынке, мы же хотим зарабатывать на рынке, значит, мы должны быть готовы, что мы где-то будем и видеть, что рынок будет охлаждаться.
Так что это такая постоянная задача, которую мы понимаем и ответственность, и так скажем общественную, скрупулезную внимательность, внимание к этому вопросу. Ничего страшного, коллеги у нас высокопрофессиональные, у нас партнеры, с которыми мы работаем, высокопрофессиональные, так что и мы ничего не делаем с наскоку, то есть я же говорю, что можно было сразу сказать: давайте вот это сделаем еще в прошлом году, быстрее, быстрее. То есть мы сначала изучаем, консультируемся и только потом принимаем решения.
Ну и плюс сам пенсионный фонд 25-26 триллионов, его нельзя в одночасье вот так раз-раз раскидать, вот это продали, то есть это огромные объемы, нужно искать окна, чтобы диверсифицировать, переструктурировать и его состав.
– Еще один блок, о котором мы хотели с Вами побеседовать, это потребительское кредитование и закредитованность населения. Это один из самых громких вопросов, который звучит в СМИ и в социальных сетях. Сейчас нередко звучит мнение, что в условиях роста цен люди все больше берут кредиты. Однако мы знаем, что с 1 июля планируется введение новых законодательных поправок, которые как раз-таки ограничат выдачу кредитов. Расскажите подробнее в целом, как Вы оцениваете сейчас текущий уровень закредитованности населения и как это повлияет с 1 июля, когда вступят поправки в силу, на население, на его закредитованность?
– Можно посмотреть узко, можно посмотреть пошире. Основное, что вы в своем вопросе также отметили, доходы населения не растут, либо номинальные выражения не растут, но за высокую инфляцию, соответственно, население берет кредиты. Первый вопрос – что мы делаем как экономика, чтобы росли номинальные доходы и чтобы росли реальные доходы. Потому что, если у тебя рост заработной плат либо других видов выплат происходит в реальном выражении, то есть выше инфляции, тебе кредит не так сильно нужен будет.
Будет нужен на какие-нибудь хорошие вещи долгосрочные, а не на то, чтобы пойти в магазин и купить продуктовую корзину. Поэтому в первую очередь важна работа общая, большая и правительства, и Национального банка, и бизнеса, общества, чтобы обеспечить хороший рост реальных доходов населения. Бизнес должен обеспечивать рост номинальных доходов, мы должны держать инфляцию под контролем, чтобы инфляция не превышала. Это просто сказано.
Но на самом деле я понимаю, что это не просто сделано. Но это работа, это первый шаг. Потому что только потом возникают вопросы, а почему перекредитованность, а не приведет ли это к каким-то социальным недовольствам и так далее. Поэтому в первую очередь давайте работать по доходам населения, чтобы экономический рост, он у нас был феноменальный, он у нас был 6,5%, 5,3%, 5,1%, то есть последние три года мы меньше 5% не растем, чтобы он транслировался в реальные доходы населения. Это не простая задача, но над ней нужно работать. Потом, понятно же, вторым производным от нее является уровень закредитованности населения.
Закредитованность населения… Это такой термин, который мы можем сказать долговая нагрузка, закредитованность, перекредитованность, долговое бремя и так далее. Но если просто брать долги по потребительским кредитам, да, они растут. У нас неплохая структура, когда кредиты гражданам выше кредитов бизнесу в банковском портфеле. Это нужно менять. Но надо всегда думать о первых причинах. То есть нужно наращивать доходы населения, а не кредиты, которые они берут.
Что мы делаем, как финрегулятор, и агентство вот последние пару лет тоже очень активно занималось, как вы знаете, очень большую работу проделали депутаты, целый закон был принят в 2024 году, где нормы, ограничивающие потребительское кредитование со стороны спроса, были проведены.
Агентство ведет постоянную работу с банками. Мы в своей роли как макрорегулятор приняли ряд мер по КДН, по КДД, совместно с агентствами по ГСВ. Секторальный контрциклический буфер капитала сформировали банки на 1 апреля 507 миллиардов дополнительного капитала, мы заставили их сформировать, чтобы они меньше шли в потребительское кредитование.
Эффекты уже есть. Потребительское кредитование остывает очень быстро. Выдачи потребительских кредитов по итогам 2025 года были 6,8%. А до этого они росли под 30% в год. Задача по охлаждению потребительского кредитования, я не буду говорить, что она выполнена, но она близка к своей нормализации.
И важно не передушить совсем. Нормальный уровень потребительского кредита должен быть в экономике. Помогает МСБ, торговле и так далее. Тем более, брать автокредиты. Многие наши автопроизводители, в первую очередь через программы кредитования на этом живут. Там нужно аккуратно к этому подходить. Но для нас, понятно, интересы финансовой стабильности и интересы населения.
Потребители финансовых услуг для нас первичные. За отрасли должны отвечать соответствующие министерства. Поэтому сейчас ситуация более или менее под контролем. Задача по повышению реальных доходов населения стоит. У правительства есть отдельная программа по повышению доходов населения.
Наверное, самое важное – это снижение инфляции. Номинальные доходы в прошлом году выросли на 10,7%, инфляция была 12,5%. В реальном выражении мы увидели минус. Если бы доходы также на 11% выросли, а инфляция была бы 5-6%, то мы увидели бы реальный рост, соответственно, 5-6%. Поэтому борьба с инфляцией – конкретный вклад в повышение благосостояния населения. Тот, который чувствуют все люди.
– А если говорить об инфляции, то сейчас даже с высоких трибун в инфляции в Казахстане обвиняют банки. Насколько это правильно? Насколько в этом есть зерно?
– Нет, банки здесь, наверное, мало в чем можно обвинить, потому что инфляционных факторов у нас несколько. Банки можно обвинить в том, что они выдают активно потребительские кредиты, которые подогревают спрос, но банки сами не могут создавать инфляцию из ничего. Потому что банки перераспределяют деньги.
Деньги создают государство и экономика, из Национального фонда 5-6 триллионов влили в экономику, это дополнительная денежная масса. Под нее товарная масса появится гораздо позднее, потому что деньги дать гораздо проще, чем создать производство. Банки эту массу перерабатывают, но они сами эту денежную массу не создают. Поэтому основные причины у нас были, понятно, потребительский спрос, импортируемая инфляция. И банки, может быть, их эффект в том, что они активно занимаются потребительским кредитованием.
Но сейчас мы потребительское кредитование сделали гораздо менее выгодным. Заставляем их смотреть в бизнес-кредиты. В хорошем смысле заставляем.
– Как банки в таком случае кредитуют бизнес?
– Сейчас идет опрос банков по кредитованию. До 20 апреля у нас будет отчет по I кварталу, как поменялась ситуация на кредитном рынке. Мне самому очень интересно посмотреть. Потому что месячная информация есть, но она не совсем полная. И по месяцам все равно не так … это не такая "говорящая" статистика, я хочу посмотреть квартально. Но адаптация идет. Понятно, что у банков та высокая маржинальность, прибыльность, которая была в прошлом году, она не повторится. Они уже видят снижение чистых доходов.
Особенно это будет, наверное, связано с теми, кто полагается на потребительское кредитование, как основной источник прибыли. Мы говорим, ребят, интересы государства, экономические интересы заставляют нас всех, вместе с вами, то есть и банковскую систему, и ее регуляторов, направлять ваше усилие в кредитование бизнеса, а не потребов. Потому что потребы – они и так, они росли у нас по 30-40% после пандемии. Там был отложенный спрос, понятно, но потом вот этот… хватит уже, я считаю, что пора уже возвращать банкам основную роль кредитования экономики.
Берем депозиты – излишки, сохраняем их, из депозитов выдаем кредиты. Создаем новую добавленную стоимость. Не за счет импорта, то, что человек взял потреб, купил какой-нибудь айфон либо телевизор, а создаем добавленную стоимость внутри экономики путем кредитования бизнеса.
Это просто сказано, понятно, я понимаю, что меня могут критиковать: "нашел формулу, она и так понятна всем", но тем не менее, иногда понятные формулы, условно, кушать меньше, заниматься больше, чтобы похудеть, они всем понятны, но не все могут их реализовать. И я в том числе…
– Я знаю, что Halyk Bank, системообразующий банк, выдает в день по 200 кредитов бизнесу. Много это или мало?
– Трудно сказать. Я сейчас вам точно не скажу. Но кредиты есть новые, какие-то переструктурируются. Halyk Bank – крупнейший кредитор бизнеса. Насколько я помню, около 60% кредитов всему бизнесу выдается Halyk Bank. Исторически они унаследовали такую структуру и сделали фокус на кредитование бизнеса. Я прям такую ежедневную отчетность сейчас не скажу, но то, что это самый значимый банк, особенно в вопросах кредитования экономики, да, это так, конечно.
– У других банков есть подобные программы, может быть, у Вас есть цифры, сколько они выдают кредитов именно бизнесу.
– У нас крупных банков, к сожалению, не так много. Почему говорю, у нас концентрация высокая? Мне хотелось бы, чтобы не только Halyk Вank был законодателем мод на рынке корпоративного кредитования. Чтобы мы активно навязывали BCC, Forte, Kaspi. Kaspi, понятно, не выдает корпоративные кредиты в таком традиционном ключе, но у него растет портфель кредитов МСБ – индивидуальным предпринимателям. У Freedom развивается, это мы видим, что они меняют свою модель постепенно из больше такого расчетного банка в более традиционный. Ряд других я не буду отдельно выделять, но тем не менее, видим, что тренд на поиск проектов, конкуренцию за проекты этот тренд задан.
– 2026 год в Казахстане объявлен годом цифровизации и ИИ. Национальный банк инициировал комплекс законодательных изменений, насколько я знаю, направленных на развитие и внедрение цифровых активов. Могли бы Вы обозначить ключевые направления этих инициатив и пояснить, какие возможности они создают для граждан, для финансового сектора?
– Законодательные изменения уже приняты. Президент подписал соответствующий закон в январе. Сейчас мы разрабатываем подзаконные акты. Есть там гигантское количество подзаконных актов по нашей линии, по линии агентства, какую-то еще регуляторику должны принять другие коллеги. Поэтому окончательно вся нормативная правовая среда сформируется по итогам мая.
У нас есть регуляторная песочница. Она функционирует с июля прошлого года. Там около 30 проектов. Сейчас они в песочнице, но по мере формирования системной регуляторной среды они перейдут в общий установленный режим.
Что там есть, в первую очередь – это криптообменники. То есть мы видим, что обороты криптовалюты у нас достаточно велики, но никто не знает точно, насколько велики.
– Почему?
– Потому что это криптовалюта, мы не видим ее. Она сейчас находится вся в таком, если не в черном, в сером пространстве. Это и было для нас, наверное, основным посылом. Если наши граждане, наши бизнесы, инвесторы и так далее пользуются криптовалютой, нужно дать эту легальную возможность. И сделать ее не только в МФЦА. Как вы знаете, в 2022 году мы дали (такую возможность) в МФЦА. Но МФЦА — это часть нашей страны. Он не может заменять собой все. Для того чтобы в Атырау расплатиться или в Алматы расплатиться, я не хочу открывать предприятие в МФЦА и так далее. Я хочу получать доступ ко всем плюсам и возможностям криптовалют, где бы я ни находился на территории нашей страны.
Исходя из этого, понятно, это решение и было принято, и, соответственно, сейчас эта нормативка создана. То есть это будет полностью легализовано. Будут криптообменники, где можно легально поменять валюту, поменять тенге на криптовалюту, расплачиваться и делать, что, в принципе, и сейчас делается, но уже в зарегулированном прозрачном ключе. Платить с этого налоги, видеть, кто-то там не вытаскивает ли капитал из страны и так далее, и тому подобное. Второе направление – это токенизация активов.
– Касательно криптовалюты, в последнее время с учетом того, что происходит на Ближнем Востоке, криптовалюта потеряла в цене. В стоимости. Взять, например, bitcoin – со 120 до 60 тысяч опустился просто по щелчку пальца. Не кажется ли вера в криптовалюту слишком опрометчивой?
– Нет, у нас нет какой-либо позиции по криптовалюте. Я говорю о тех условиях, которые мы создаем для бизнеса и граждан. Каждый инвестор должен сам принимать решение, хочет ли он вложиться в этот биткоин, либо не хочет. Когда и сколько он хочет вложить. Но мы должны, я считаю, просто создать возможность. То есть легальную возможность. Потом чтобы к тебе не пришли наши коллеги из правоохранительных органов и не сказали, ты это вложил нелегально, поэтому мы тебе административку дадим или уголовную. А вкладываться или не вкладываться, в какие инструменты – это решение каждого гражданина, каждой организации.
– Но я знаю, что у вас есть планы по созданию крипторезерва из золотовалютного резерва.
– Более того, он будет [формироваться] из трех [источников]. Он из [них] ЗВР, по нему решение принято. То есть мы сейчас создали портфель и сейчас ведем его наполнение. Но это не напрямую криптовалюта. Может быть, там будет какая-то криптовалюта, посмотрим, решение мы сейчас принимаем. Но в основном большая часть этого всего, львиная доля – это будут акции, фонды, которые связаны с криптовалютным рынком, в том числе и инфраструктурного характера.
То есть с тем, чтобы эту волну поймать, иметь, скажем так, экспозицию на криптовалютный рынок, но не ту же самую волатильность. Есть целый ряд фондов, которые этим занимаются. Раньше мы не могли этого делать, потому что они казались нам чересчур агрессивными. Но видя, что какую-то часть мы можем туда инвестировать, это же небольшая доля. Из 72 млрд 350 млн — это очень небольшая сумма. Видя, что крупные фонды туда заходят, и в том числе суверенные фонды, такие как "Мубадалла", "Адия" и прочие. Мы решили тоже начать с небольшого.
Вторая часть – это будет из Нацфонда, может быть, такую же сумму мы вложим в высокорастущие компании цифрового рынка.
И третье — это конфискованные активы. Как вы знаете, наши правоохранительные органы активно работают над возвращением активов, незаконно выведенных из страны или полученных незаконным путем. Часть этих активов находится в криптовалюте и хранится на разных кошельках у иностранных кастодианов, вне нашего контроля. При этом по решению суда или прокуратуры другой страны на эти активы также может быть наложен арест.
Мы хотим вернуть эти средства, чтобы они находились под нашей юрисдикцией и хранились на национальной кастодиальной инфраструктуре, которую мы сейчас создаем. Пример: были два правонарушителя: один – казахстанец, другой – австриец. Австрийский суд может наложить арест на активы, принадлежащие австрийцу, но мы хотим, чтобы средства, конфискованные по делу, оставались в нашей юрисдикции.
Эта работа ведется совместно с Генпрокуратурой, МВД и другими органами. Все активы, конфискованные от имени и по поручению Республики Казахстан, должны храниться в стране, а управлять ими будет Национальный банк. Президент поручил ускорить этот процесс, и мы надеемся принять окончательное решение уже в апреле.
– Возвращаясь к цифровым направлениям, которые вы инициировали. Вы сказали, второе направление – токенизация активов?
– У нас есть цифровой тенге и у нас есть токенизация активов. Цифровой тенге — это вопрос, связанный в большей степени с прозрачностью, программируемостью и контролем расходования государственных средств. Национальный банк создал инструмент, контролировать должны министерство финансов и администратор бюджета. Потому что мы создали площадку смарт-контрактов, где мы можем запрограммировать, какая должна быть маржа. Допустим, есть генподрядчик, сколько он может отдать в субподряд, могут ли быть субподрядчиками иностранные компании, какие иностранные компании. Все это программируемо и прослеживаемо.
Соответственно, ты можешь контролировать стоимость, можешь контролировать, кто это получает, и, соответственно, их брать на налоговый контроль. Если кто-то получил от государства миллиард тенге, у тебя это сразу высвечивается, и по идее ты должен потом обеспечить с этого миллиарда тенге уплаченные налоги. То есть он дает полную прослеживаемость денег, выделенных из бюджета, и контроль их использования.
Но это работа совместная, потому что это тот же самый фискальный тенге, который идет не обычным способом, а через цифровой тенге. Поэтому там эта работа у нас очень плотно с министерством финансов и правительством в целом. В этом году до триллиона тенге мы доведем эмиссию цифровых тенге, которые служат этому делу. Это второе.
Третье – это токенизация активов. Каких угодно – право на недропользование, право на строительство объектов ВИЭ, возобновляемых источников энергии, что угодно – квартира, какой-то бизнес-проект. Когда вы можете токенизировать, нарубить его на кусочки, предложить практически бесконечному количеству инвесторов инвестировать без лишних бюрократических движений связанных, чтобы листинговать что-то, IPO сделать.
Листинг чего-то на бирже, хоть МФЦА, хоть KASE, – это очень сложный процесс. Поэтому токенизация предполагает демократизацию привлечения финансирования. Оно во многом краудфайнансинг, который более понятен, потому что у него есть четкая площадка, это все происходит токенизация, четкий алгоритм, блокчейн, который исключает мошенничество, четкая цель. Ну а дальше опять же решение принимает сам инвестор. И ты можешь маленькими долями, потому что ты не можешь сам купить.
Ты хочешь, допустим, вложиться в классный комплекс и думаешь, что он расположен очень хорошо, у него будет большой потенциал роста цены. У меня нет денег даже на однокомнатную квартиру. Могу собрать друзей. Давайте впятером вложимся. А если, допустим, застройщик решит попробовать токенизировать и скажет, давайте я нарублю эту однокомнатную квартиру на 10 токенов. Я, к примеру, говорю, это может быть такой базовый. Я могу купить два токена. Я вложил два токена, и, если эти два токена на 30% вместе с ростом стоимости этого ЖК пошли, я увижу плюс. Это такой очень простой пример, будет ли он или нет. Это поглядим, у нас в регуляторной песочнице есть такой проект.
– Это будет на, условно, фондовой бирже?
– Да, на KASE мы сейчас создаем. Это отдельная площадка. Есть валютная площадка, есть площадка ценных бумаг. А это отдельная площадка, где будет специальный лицензированный криптопровайдер. Ну не криптопровайдер, как бы правильно назвать. Это как бы тоже биржа, которая отвечает за законченность расчетов, которая проверяет, что это действительно у этого человека, условно, я продолжу свой пример с недвижимостью, что у него есть права на недвижимость, что у него есть залоги и прочее, прочее, прочее. Это будет специальный отдельный элемент инфраструктуры финансового рынка. Я долго объяснял, наверное.
– Подводя итог, хотелось бы услышать Ваши прогнозы, как геополитическая ситуация может отразиться на Казахстане. В плюс или в минус? Или же мы останемся на том же уровне, который сейчас есть?
– В краткосроке в плюс, то есть краткосрочно цена на нефть – это безусловно, плюс, она помогает нам получать больше денег и в бюджет, и в первую очередь в Национальный фонд, то есть мы увидим рост Национального фонда по итогам, сейчас посмотрим по итогам I квартала тоже, думаю, и то не такой сильный, потому что это все началось только в феврале. То есть в краткосроке это плюс.
Если это все превратится в какой-то энергетический кризис или станет толчком глобальной рецессии либо стагнации мировой экономики, это будет плохо. Мы неотъемлемая часть мировой экономики. Мы активно импортируем, экспортируем и вовлечены в цепочки добавленной стоимости, технологической стоимости по всему миру. Поэтому, если вся мировая экономика начнет кашлять, мы тоже можем подхватить болезнь. Надеюсь еще раз, что эти переговоры дипломатические, которые ведутся с соответствующими державами, завершатся положительно и мы получим свои дивиденды.
Кстати, вот, наверное, помимо всего прочего, ситуация на Ближнем Востоке подтолкнет многие страны искать диверсификацию своих инвестиционных, технологических, цифровых решений, офисов в том числе, и так далее. То Казахстан… мы находимся в центре Евразии, то есть мы географический центр, у нас как минимум неплохой инвестиционный климат, не самый сложный регуляторный режим. У нас есть МФЦА, появляется Alatau City. Со временем мы обеспечим профицит электроэнергии. То есть у нас не будет каких-либо вопросов по этой тематике.
У нас молодое, достаточно образованное население. Очень правильное решение было президента, которое лет пять, наверное, это было назад, когда он начал активно привлекать не самостоятельные, через министерства, через филиалы ведущих иностранных вузов: китайских, российских, английских, американских. Сейчас мы видим, что они появляются. В скором будущем, наверное, уже будут первые выпускники. Это делается для того, чтобы качество человеческого капитала у нас улучшалось.
Экономика строится, страна развивается все равно ни цифрами, ни поступлениями в Нацфонд, ни золотовалютными резервами. Это все необходимые, но недостаточные условия. Это все делают люди.
Поэтому, возвращаясь, у нас конкурентных преимуществ достаточно. Если мы все это будем делать оперативно и четко, последовательно, тогда мы можем от этой ситуации увидеть какие-то дополнительные дивиденды.
– Благодарю Вас за уделенное время.
– Благодарю Вас. Спасибо большое!
Читайте по теме:
Сулейменов выступил против резкого роста тарифов
